29 Июл ОТКРОЙТЕ, НКВД!

Этот рассказ о своём отце Луке Петровиче Григуцком записал в 1994 году его сын — Владимир Григуцкий. Многие годы Владимир и его семья пытались найти хоть какие-то официальные сведения об отце и муже, арестованном Оршанским НКВД 28 июля 1938 года.

Правду им ещё в 1938 году сообщили односельчане — Игнат и его сын Федор Лепешковы. Они встретили Луку в советском аду — в подвале Оршанской тюрьмы НКВД. Испытав на себе все «прелести» социалистической законности, едва не погибнув под пытками, Лепешковы были освобождены из коммунистических застенков, но были вынуждены подписать обязательство о неразглашении всего, что им довелось пережить.

Преодолев страх, они всё же рассказали семье Григуцкого о том, как большевистские палачи до смерти замучили 58-летнего Луку.

Только спустя 29 лет, в 1967 году, семья наконец получила официальные документы. В них говорилось, что Лука Григуцкий умер в заключении 11 августа 1938 года — якобы от паралича сердца, спустя две недели после ареста. Тогда же Лука Петрович был реабилитирован.

До недавнего времени имя Луки Петровича Григуцкого отсутствовало в базах данных репрессированных. Мы восполнили этот пробел. Теперь нам известно ещё одно имя жертвы бесчеловечного коммунистического режима.

Ниже приводим полный рассказ воспоминаний сына — Владимира Григуцкого. Этот текст нам передал правнук репрессированного.

——

Без гроба и ограды
В неизвестных полях и лесах
В безымянных могилах
Неизвестные люди лежат.

Тревожный июль 1938 года был сухим и жарким. С восхода и до заката ярко светило солнце. В высоком синем небе медленно плыли редкие белесые облака. Погода звала людей на полевые работы. Колхозники колхоза «Красная Беларусь» — и стар, и млад — убирали клевер, тимофеевку, луговую траву. Торопились с уборкой и заготовкой кормов для скота. Впереди предстояла жатва. Женщины пенсионного возраста, школьники младших классов гребли сено и складывали его в копны. Девочки старших классов запрягали лошадей в фургоны и возили сено. Сено складывали в стоги. Вблизи ферм вытянулись своими макушками-куполами три стога.

— Нина, — сказал бригадир моей сестре, — запрягай Рябого и вози сено на базу.
— Рябой меня не слушается. Я не могу с ним справиться, — возразила Нина.
— Справляйся как хочешь, у меня другого коня нет, — настаивал на своём бригадир.

Он поставил Рябого в оглобли фургона и помог затянуть супонь хомута и подвязать черезседельник. Полевая дорога к сухому сену пересекала небольшую речку. Снесённый летним паводком мост был восстановлен. Через речку вблизи моста был брод, через который в сухое лето свободно переезжали подводы.

Третий фургон сена Нина везла на базу в жаркий полдень. Не доезжая до моста, Рябой остановился. Нина дёргала вожжами, стегала коня длинным прутом из лозы, а он не хотел везти воз через мост. Передохнув немного, Рябой решительно свернул в сторону брода. Натянутые вожжи он свободно поворачивал то вправо, то влево, продолжая двигаться в сторону брода.
— Рябой, миленький, ты куда меня везёшь! — взмолилась Нина.

У самого берега Рябой опустил голову, чтобы достать воды. Не достал. Он сделал несколько шагов вперёд, зашёл в воду по колено, повернул оглобли в сторону и опрокинул фургон с сеном в речку. Повернув голову в сторону, конь увидел, что Нина вылезла с мокрого сена. Убедившись, что всё в порядке, он стал пить воду.

Во время полевых работ, чтобы сократить время обеда, да и посытнее накормить людей, правление колхоза организовывало питание работающих колхозников на базе. Председатель колхоза Никита Чернявский прекрасно понимал, что, как и у него, у многих колхозников не было не только сала, но даже и хлеба. Полевые работы требовали больших физических сил. Да и ради обеда многие выйдут на полевые работы.

В полдень колхозники шли на базу обедать. Они подняли фургон, выловили из воды сено и разбросали его сушиться. Конь тревожно смотрел на мокрую Нину, на работающих колхозников. Он ожидал наказания. Когда работа была закончена, к коню подошёл хозяин, сдавший его в колхоз. Своего прежнего хозяина Рябой узнал сразу. Он замотал головой, встряхнул гривой и тихо приветливо заржал. Все сели в фургон. Хозяин дёрнул коня вожжами и проговорил:

— Вредишь, Рябой, колхозу. Заберут тебя, как два дня назад НКВД забрал Лепешковых — отца и сына. Дадут тебе там так, что и не вернёшься больше в колхоз.

Рябой рысью помчал колхозников на базу обедать. Разговор ехавших в фургоне оживился. До сестры дошли их слова.

— По деревням НКВД арестовывает ночью мужиков. Как стемнеет, так и приходят в деревни работники НКВД, и из каждой забирают по два–три человека, никто не знает, куда их отправляют и куда они исчезают бесследно.

Об услышанном сестра поделилась дома.
— Видимо, забирают в чём-то виновных. За мной не придут, — сказал отец.

Мужчинам и подросткам доставалась в колхозе более тяжёлая работа. Ещё не брезжил рассвет, отец и автор этих строк косили луговую траву в пойме небольшого ручья, протекавшего рядом с железной дорогой. Ширококолейная однопутка соединяла БелГРЭС со станцией Хлюстино. Через Хлюстино по железной дороге Минск — Орша — Москва страна доставляла в посёлок энергетиков Орехи топливо для БелГРЭС и другие грузы. Белорусская Государственная районная электростанция была построена в годы Первой пятилетки. Электростанция работала на торфе, но его часто не хватало. Тогда в её топки шёл уголь, дрова и даже жидкое топливо. На увлажнённом лугу выросла густая высокая трава. Косить её было трудно, но об этом не было и разговоров.

Крестьянский быт

Колхоз «Красная Беларусь» образовался из хуторских хозяйств деревни Ступаки. Деревенька небольшая, всего двадцать два двора. Богатыми людьми считались латыш Лапис и русский Кузьмин. Они имели наделы земли по двадцать гектаров каждый, остальные жители — от шести до десяти гектаров. Как жили крестьяне? По тем временам — ни бедно, ни богато. Судите сами. Каждый двор имел одну лошадь, одну–две коровы, двух свиней, пять–десять овец. Теленка держали до осени. Хозяйства, у которых было по двадцать гектаров земли, имели две–три лошади, две–три коровы. У них и семьи были побольше, а значит, и работников было больше. Крестьяне работали всей семьёй — от восхода до заката солнца.

Урожайность земли была низкой. Одной лошадкой много не напашешь и не наборонуешь. Минеральных удобрений не было, а навоза удобрить всю землю не хватало. После обязательного натурального расчёта с государством в хозяйствах, имевших менее десяти гектаров земли, часто не хватало хлеба до нового урожая. И тогда крестьяне везли на базар в Оршу, кто что мог: телёнка, сено, поросёнка, молоко, яйца — и на вырученные деньги прикупали зерна. Крестьянин голодал, однако зерна, оставленного на семена, никогда не трогал.

Крестьян со средним достатком было большинство не только в Ступаках, но и в других деревнях. Примерно 30–35 % были бедняки. Это одинокие женщины с детьми и многодетные семьи с наделом земли в шесть–восемь гектаров. Их интересы выражал комитет бедноты, созданный при сельском совете.

В то время крестьяне были плохо одеты. На их плечах были самотканые рубашки, на ногах — лыковые лапти. В нашем доме стоял ткацкий станок. Его сделал отец. Мама на этом станке ткала льняное полотно. Полотноа ткали также и другие крестьяне. Вытканное полотно почему-то раскладывали на луговую траву. Посмотришь, бывало, на луг, а на нём белым-бело от льняных полотен. И никто ничего не воровал.
Дома в деревне никогда на замок не закрывались. Станков для обработки шерсти ни у кого не было. Чесали шерсть (готовили для пряжи) в г. Дубровно. Начёс из шерсти пряли на специально изготовленных прялках. Из полученных шерстяных ниток изготавливали на ткацких станках сукно. Из него шили пальто, брюки, пиджаки. Деревня сама себя кормила и одевала. Крестьяне в большинстве были неграмотные, не умели читать. Но они прекрасно понимали жизнь.

Комитет бедноты проводил работу по оказанию помощи крестьянам, не имевшим семян, лошади или сельхозинвентаря. В период коллективизации этот комитет возглавил работу по объединению крестьянских хозяйств в колхозы.

Колхоз

В начале 1930 года в деревню прибыл представитель райкома ВКП(б) и председатель сельского совета. Представитель комитета бедноты обошёл дома сельчан и объявил: состоится собрание всех взрослых жителей деревни. Место проведения собрания — начальная школа. На собрание прибыть по сигналу — ударам в рельсу, висевшую в центре деревни.

Вечером, не успев накормить скотину, крестьяне услышали дребезжащие звуки ударов в рельсу. На собрание пошли не только взрослые, но и дети. Первым говорил представитель райкома ВКП(б), затем — председатель сельского совета и директор начальной школы. Он был членом ВКП(б). В речах выступавших был один призыв: всем крестьянам вступить в колхоз.

Первым поднял руку середняк Леон Чернявский. Представитель райкома ударил в ладони. А поднявший руку заявил:

— Я не вступаю в колхоз, а хочу спросить: у меня заберут в колхоз обоих коней или же одного?
— Обоих, — ответил представитель райкома.

На собрании воцарилась тишина. Больше никто не задавал вопросов и не выступал. Учитель раздал тетрадные листки бумаги с готовым текстом заявления о вступлении в колхоз. Оставалось написать свою фамилию, поставить подпись — и ты колхозник. Но никто листки не подписывал. Снова выступил уполномоченный по организации колхоза — и снова никто заявлений не подавал. Когда стали расходиться, листы готовых заявлений крестьяне положили на стол.

Собрания крестьян по организации колхозов проходили во всех деревнях района. Они не дали ожидаемого результата. Не шли крестьяне в колхоз. Они продавали или забивали скот, подлежащий сдаче в колхоз. Прошли слухи о раскулачивании наиболее зажиточных крестьян. Смекалистый Лацис продал своих коров и лошадей, сельхозинвентарь и зерно, жилой дом и уехал в неизвестном направлении. То же самое сделал середняк Садовский.

Иван Кузьмин этого не сделал и поплатился. Для острастки непослушных крестьян деревни семью Кузьмина раскулачили и выслали в Сибирь. Три сына, сам Кузьмин с женой и дочерью на двух подводах под охраной милиционера были доставлены на станцию Орша. Там формировался состав поезда для ссыльных. Имущество Кузьмина, как классового врага, было конфисковано. Жители деревни жалели ссыльных Кузьминых. Этот представитель классовых врагов, как и вся деревня, ходил в лаптях, в них и уехал в ссылку.

В марте 1930 года состоялось второе собрание крестьян. На этот раз уполномоченные добились успеха. Часть крестьян вступила в колхоз. Первой колхозницей стала вдова, имевшая троих детей, — Екатерина Котова. Семья Фёдора Возмителя, матроса из Кронштадта, ни в этот раз, ни на других собраниях в колхоз не вступила.

Колхозники за весну построили коровник, конюшню, овчарню, свели туда телят, лошадей, по две овцы с каждого двора. МТС прислала в деревню трактор. Трактористом стал колхозник Егор Сычёв. Он проложил первую борозду на колхозном поле. На трактор смотрели с любопытством и восторгом. И взрослым, и детям хотелось прокатиться на нем. Первым проехал на тракторе председатель колхоза Никита Чернявский.

В 1938 году в колхозе было 65 коров, две сотни овец, 20–25 лошадей, свиньи, куры. Колхоз приобрёл молотилку с конным приводом, конные грабли и другой сельхозинвентарь. В том году на колхозном поле работали два трактора. Зерно, мясо, молоко, лён колхоз сдавал государству по очень низким закупочным ценам. После сдачи плановых госпоставок колхозу приходилось сдавать государству дополнительные госпоставки, платить МТС за работу тракторов. После засыпки семенного фонда оставшиеся сельхозпродукты распределяли на трудодни.

Заработать трудодень было трудно. На все сельхозработы были нормы выработки. Например, за скошенные 0,25 га луговой травы записывали один трудодень. За десять подвод нагруженного, вывезенного на поле и складированного навоза — один трудодень. В лучшие урожайные годы на трудодень в конце года приходилось по 250–300 граммов зерна, 9–12 копеек деньгами и другие сельхозпродукты. Хорошо работавший колхозник мог выработать за год 400–500 трудодней.

Выручал приусадебный участок. Однако и с него государство брало налог: молоко, мясо, яйца. Налог налагался и на плодоносящие садовые деревья.

Отец автора этих строк был скромным тружеником колхоза. Пас стадо колхозных коров, пахал землю, рубил бревенчатые избы, делал оконные рамы, двери, косил, сеял и молотил, выделывал овчину. Он был сильным мужчиной. Привезут, бывало, школьники к колхозному амбару мешки с зерном — кладовщица и говорит:

— Лука Петрович, занеси мешки в амбар.

Отец подходил к телеге, брал левой и правой рукой по мешку с зерном, прижимал к бёдрам, поднимался по ступенькам крыльца в амбар и тихо опускал мешки на пол.

Однажды он поспорил с бригадиром, что быка повалит — и выиграл пари. Когда трёхгодовалый бык ел зерно, отец подошёл к нему, взял за рога, крутанул его голову так, что бык передними ногами упал коленями на землю. Бык своего обидчика запомнил и не простил.

В вечерних сумерках колхозное стадо возвращалось на ферму с выпаса. Отец в это время на ферме убирал навоз. Увлёкшись работой, он не заметил шедшего с его стороны быка. Проходя мимо отца, бык круто развернулся и рогами перекинул отца через себя, а сам, как ни в чём не бывало, зашёл в своё стойло. К счастью, кроме ушибов и кровоподтёков от удара рогами и падения на землю, увечий и переломов у отца не было. Через неделю быка сдали на мясокомбинат.

Мама, София Антоновна, работала дояркой. Вставала в четыре часа ночи и шла на ферму к своим бурёнкам. В то время все работы на ферме выполнялись вручную. О механизированной раздаче кормов, уборке навоза и машинной дойке коров не было даже разговоров. Она была ударницей колхозного труда. На торжественных собраниях её приглашали в президиум, посылали на районный слёт колхозников-ударников.

Беженцы

Родители были людьми приезжими. Их называли одним словом — беженцы.

1 августа 1914 года Германия объявила войну России. В начале войны русские армии имели успех в боевых действиях как на германском, так и на австро-венгерском направлениях. Северо-Западный и Юго-Западный фронты русской армии успешно наступали. Но сражения осенью 1914 года для русских армий были неудачными, и они оказалась в очень тяжёлом положении.

Весной и летом 1915 года, ведя кровопролитные оборонительные бои, под натиском неприятеля русская армия оставила Польшу, часть Прибалтики, Западную Белоруссию и Западную Украину.

В конце лета 1915 года территория Западной Белоруссии, где родились и проживали родители, оказалась под угрозой возможной оккупации немецкими войсками. Противник был далеко от их деревни Тупичаны, но людям было тревожно на сердце от одной только мысли об оккупации. Жители знали, что на захваченной территории немецкие войска грабили население, забирали скот, хлеб, птицу, насиловали женщин, расправлялись с мирными жителями.

Спасаясь от оккупантов, жители городов и деревень бросали обжитые места, дома и усадьбы, вывозили скот и хлеб вглубь России. Страшное слово «немцы идут» гнало людей в неизвестность.

В то время в деревнях не было радио и газет. Точных сведений о положении на фронте люди не знали. Слухи были главным источником информации. Жители, у которых были родственники в России, при приближении фронта уезжали к ним. Из деревни Тупичаны уезжали многие. Уехали семьи Корнеевских, Садовских, Лиманских и другие односельчане.

Отец сначала колебался — жалко было покидать новый бревенчатый дом и молодой сад. Он как будто чувствовал, что, уехав со своей родины, уедет навсегда. Утром вслед за Корнеевскими уезжали и другие. Мимо нашего дома прошло семь подвод. Отец не выдержал, запряг коня в телегу, положил необходимые для дороги вещи и продукты и стал ждать маму.

Каждому человеку трудно расставаться с тем, что он построил для себя и своей семьи, с тем, что его кормило и оберегало. Мама низко кланялась дому и саду, земле — своей кормилице. Она разрыдалась и сказала:

— Никуда я не поеду из своего дома.

— Успокойся, слезами делу не поможешь, немца не остановишь. Соседи наши уже уехали, а мы всё собираемся, — утешил её отец.

Мама повернулась к отцу:

— Я сейчас, только возьму и положу в платочек горсть земли из нашего сада.

Уставший от сборов, отец сел в телегу и стал ждать маму.

— Господи, да откуда эта напасть на людей, за что люди воюют? — мама не успела договорить последних слов, как в чистом, высоком небе послышался рокот мотора аэроплана. Немецкий самолёт бомбил железнодорожный состав где-то в районе станции Мосты. Мама села в телегу. Отец дёрнул вожжи, и Гнедой, опустив голову, пошёл медленным шагом.

— Прощай, деревня Тупичаны, города Волковыск и Гродно, — сказал отец и перекрестился.

На всём длинном пути до станции Негорелое ехали подводы с беженцами, а навстречу им нескончаемым потоком шла русская пехота, ехали обозы, полевые кухни. За пехотой шла артиллерия на конной тяге. Беженцы и войска передвигались молча, медленно, с остановками и ночлегом под открытым небом.

На станции Негорелое родителей встретил мамин брат. Он работал проводником пассажирского поезда Москва—Минск. Жил в Москве. Родители стали москвичами. Позже в Москву приехали мамина сестра и другие родственники. Они тоже бежали от немецкой оккупации.

Москва расселяла беженцев в полуподвалах многоквартирных домов. Родителей поселили на улице Александровской, недалеко от Белорусского вокзала. Табачная фабрика «Дукат» приняла отца на работу. Мама стала рабочей авиационных мастерских.

В Москве родились два моих брата — Александр и Николай.

Империалистическая война опустошила не только города и деревни, захваченные немцами. Голод и разруха охватили всю Россию. Сараи — непременный атрибут жизни каждого московского двора — были пусты: ни дров, ни угля, ни керосина. Москвичи заготавливали дрова в подмосковных лесах. Иногда привозили уголь. Его делили вёдрами, а дрова отпускали на вес. И тогда погасшие печи снова дымили. Дым и сажа оседали на крышах, окнах, балконах домов.

С холодом и голодом пришли болезни. Оба моих брата умерли от тифа. Их похоронили на Ваганьковском кладбище. В голодной Москве народ болел и умирал. Заводы и фабрики не работали. С каждым днём жизнь в Москве ухудшалась.

Потрясённые смертью детей, в апреле 1920 года родители покинули Москву. Они выехали на родину, но добраться до нее не смогли: 25 апреля польская армия перешла в наступление. Родителей высадили из вагона в городе Орша. На их родине снова полыхала война.

По мирному договору, подписанному 13 марта 1921 года, за Польшей остались Западная Украина и Западная Белоруссия. Их родина оказалась в составе Польши. Установилась и укрепилась граница. Это страшное слово — разделило родных и близких на своих и чужих. Чужими стали отцы и матери, братья и сёстры, дедушки и бабушки, живущие в другой стране. Это разделение стало трагедией для многих семей в годы сталинских репрессий — оно стоило жизни миллионам ни в чём не повинных людей, имевших родственников в Польше, Эстонии, Латвии, Литве, Финляндии и других странах. Не повторится ли история снова?

Родители

Мои родители, познавшие голод и холод, похоронившие в городе двух сыновей, остановились в Оршанском районе. В бывшем имении небогатого помещика возникла коммуна «Заря». Родители стали коммунарами. Я родился и рос в коммуне. С порога дома коммуны пошёл в первый класс. В школе детям коммунаров бесплатно выдавали обед и обувь.

Я хорошо помню, как жили и работали коммунары. Каждый из них имел личный огород, корову, свинью. Сельхозинвентарь и лошади были общественные. Члены коммуны работали семьями. Урожай и доходы делили на количество едоков в семье: большая семья получала больше, меньшая — меньше. При выходе из коммуны семья получала свой пай деньгами, зерном, инвентарём.

Осенью 1928 года отец вышел из коммуны, купил дом с участком в 6 гектаров, лошадь, корову и пять овец — и стал единоличным хозяином. С этой земли семья успела собрать один урожай, а в марте 1930 года отец вступил в колхоз. Весной семья сдала в колхоз лошадь, телёнка и двух овец.

Лошадь никак не могла привыкнуть к колхозной жизни. Как только начинали надевать на Воронка хомут, он вырывался и бежал в свой единоличный двор. Прибежит, остановится у крыльца, ржёт и передней ногой стучит по порогу. Стоит до тех пор, пока ему не вынесут овса.

— Петрович, — говорили колхозники, — продай Воронка и приведи взамен другого коня.

Отец не хотел расставаться со своим любимцем, да и конь был уже не его, а колхозный.

Арест отца

Стояла безветренная погода. В высоком синем небе медленно плыли редкие белесые облака. На календаре было 27 июля 1938 года. В этот день отец в последний раз работал на колхозном поле. Солнце еще не взошло, а мы с ним уже косили луговую траву. Весь день трудились на совесть. От тяжелой работы болели руки, ломило поясницу. В вечерних сумерках с косами на плечах мы шли домой. Приятно было идти по гладкому, скошенному полю. Нагретая солнцем земля дышала теплом, от подсохшей травы шел ароматный запах. В сгустившихся сумерках над ручьем пролетела небольшая стайка уток. Крякая, они садились на воду. На соседнем поле трактор с включенными фарами пахал землю. С наступлением темноты работа продолжались.

Дома мамы еще не было. С фермы она вернулась позже нас. Переступив порог, она спросила:

— Ужинали без хлеба?

— Да, без хлеба, — ответил отец.

— Сегодня я ездила с учетчиком в поселок продавать колхозное молоко. Пока продавала, в магазине хлеб разобрали, — с огорчением сказала мама.

— Да уж ладно, обойдемся без хлеба, не привыкать, — доедая молодую картошку, ответил отец и добавил: — Завтра на косовицу надо выйти пораньше, до восхода солнца. Поэтому пока спать.

Спать легли раньше. Прикоснувшись к подушкам, вся семья сразу же уснула крепким сном.

Сон в ту ночь оказался коротким. После полуночи в окно резко постучали. Отец подошел, спросил:

— Кто стучит?

— Открывайте! НКВД! — властно произнес стучавший.

— Заходите, дверь не заперта, — ответил отец.

Уполномоченный НКВД резко рванул дверь и стремительно шагнул в сени. Следом за ним вошел житель деревни — Федор Игнатенко. Уполномоченный НКВД был в военной форме с тремя кубиками в петлицах гимнастерки. Он вошел в дом, как хозяин, и сходу спросил:

— Вы — Григуцкий?

— Да, — ответил отец.

— Вы арестованы, — громко произнес уполномоченный.

— Господи! За что вы его арестовываете? Кому и что плохого он сделал? — заливаясь слезами, спросила мама.

— Молчать! Не ваше дело! — гаркнул уполномоченный.

От страха забились в угол на печи и плакали две сестренки — Нина и Лена. Проснулась и заплакала лежавшая в коляске сестренка Валя. Ей в тот день исполнился ровно один год и четыре месяца. Рыжий кот, почуяв неладное, спрыгнул с печи и спрятался под нее. Во дворе залаяла собака. С чердака в сенях спустились трое мужчин и вошли в дом. Уполномоченный выхватил из кобуры наган и направил его на вошедших. Те шарахнулись к двери, но уполномоченный крикнул:

— Стоять! Ни с места! Шаг вправо, шаг влево — стреляю!

Мужчины остановились, опустили руки по швам и замерли.

— Кто вы и зачем пришли? — зычным голосом спросил уполномоченный.

За них ответил отец:

— Это кассары колхоза «Красный Берег». Их луга за моим домом. Они ночуют у меня на чердаке, на сене.

Один из вошедших добавил:

— Наши дома в Орше, а луга здесь — вот и ночуем здесь.

— Убирайтесь вон, пока я вас не забрал как соучастников! — закричал уполномоченный.

Мужчин как ветром сдуло. Мама попросила у них буханку хлеба — дали.

Уполномоченный начал обыск. Прежде всего он осмотрел стены внутри дома. В тусклом свете керосиновой лампы он заметил фотографии, висевшие на стене. Стуча каблуками сапог, он стремительно подошел к стене и начал снимать фотографии.

— Осторожнее, не порвите! — взмолилась мама.

Но уполномоченный не реагировал. Он взял все фотографии, подошел к лампе и стал рассматривать. Затем спросил:

— Где живет этот казак? Немедленно сообщите адрес!

На фотографии был человек в военной форме с шашкой на поясе.

— Это не казак. Это мой брат. Он служил в гусарском полку, на германском фронте был ранен. После излечения уволен со службы, — ответила мама.

— Где сейчас живёт этот защитник царя? — допытывался уполномоченный.

— До 1936 года он работал проводником пассажирского поезда № 41.

— Я спрашиваю, где он сейчас и его адрес? — рявкнул уполномоченный.

Мама достала адрес и передала его.

— Проверим, — сказал он.

— Незачем проверять, он умер в 1936 году и похоронен в Москве, на Ваганьковском кладбище, — произнес отец.

— Молчать! Тебя никто не спрашивал. Всё равно проверим! — закричал уполномоченный.

Внимание уполномоченного привлекла фотография отца с мамой. Фотографировались в Москве. На отце был надет костюм с жилетом, брюки были заправлены в новые хромовые сапоги. Из-под распахнутых пол костюма были видны карманные часы на цепочке.

— Ты что, купцом был, магазин имел? — спросил уполномоченный.
— Такими «купцами», как я, были все рабочие табачной фабрики «Дукат», — ответил отец.

Обыскивая кровать, уполномоченный сбросил постель на пол и произнёс:
— Эта волчья берлога тебе больше не понадобится!

Он перевернул вверх ножками табуретки, стол, скамейки, осмотрел печь, снял со стены двухствольное ружьё, забрал московский паспорт отца. На настенной полке лежали школьные учебники. Сверху стопки книг была книга «Сталин Иосиф Виссарионович. Краткая биография». Уполномоченный подошёл к книгам, но ни одной из них в руки не взял.

— Одевайтесь, — сказал он.

Мама беспомощно смотрела на уполномоченного и сквозь слёзы и рыдания просила:
— Не забирайте! Он ни в чём не виноват!

— Подберём всю волчью стаю, заброшенную к нам из-за границы, — ответил уполномоченный.

Буханка хлеба, десяток яиц и литр молока отец взял с собой из родного дома. Денег у него было всего 10 рублей.

Когда отец стал прощаться, все заплакали. Он подошёл к сестрёнке, сидевшей в коляске, поцеловал её в головку, щёчки и ножки. Сестра заплакала и протянула к отцу крохотные ручки. Он взял её на руки, ещё раз расцеловал, прижал к груди и посадил обратно в коляску. Затем обнял маму, поцеловал её в губы, щеки, глаза. Подошёл к дочкам. Своими сильными, натруженными руками снял их с печи, поднял по очереди, расцеловал и поставил на пол. Подошёл ко мне, обнял и сказал:

— Ты – мужчина, не плачь обо мне. Помогай маме, сестрёнкам. Пойдёшь на службу — служи честно. Знай: твой отец — честный человек, ни в чём не виновен перед государством и людьми. Учитесь, дети, — были его последние слова в доме.

Уполномоченный не смотрел на прощание отца с семьёй. Он отвернулся в сторону. Может, в тот момент он вспоминал о своём отце, своей семье, а, возможно, сердце у него дрогнуло. Он прекрасно знал, что из застенков НКВД никто не возвращается.

После прощания уполномоченный, не глядя на нас, обернулся к отцу и сказал:
— Пошли. За тобой пришёл с БЕЛРЭСа паровоз с вагоном.
— Впервые в жизни я такой важный, что для меня подали специальный поезд, — сказал отец.

С разрешения уполномоченного я проводил отца до поезда. Поезд стоял напротив дома путевого обходчика. Пассажирский вагон был прицеплен впереди паровоза. Дверь вагона открыл уполномоченный и, словно проводник, пропустил отца внутрь, затем вошёл сам и запер дверь на ключ. Открыв окно, он крикнул машинисту:
— Поехали!

Без сигнала отправления поезд медленно тронулся и, набирая скорость, увозил отца в неизвестность. Я вернулся домой. Мама и сёстры плакали по отцу, как по покойнику. Мама рыдала и приговаривала:
— Забрали, чтобы убить человека, как убивают скотину на бойне.

Арест был произведён ночью, когда деревня спала и, казалось, ничего не знала. Но это было не так — деревня всё видит и чувствует. Солнце ещё не взошло, а деревня знала об аресте отца.

К нам заходили люди. Они выражали сожаление, были удивлены случившимся. Один из сельчан рассказал, что в деревне Шабаны арестовали Федора Лепешкова и его отца Игната Лепешкова. Их родственники жили на территории, отошедшей к Польше. В деревне Лодковщина был арестован конюх Игнатенко Иван. В нашей деревне неделей раньше арестовали кузнеца колхоза Ивана Гайдукие — он был литовцем. Причины арестов никто не знал. Все газеты того времени писали о «успешном разгроме органами НКВД пятой колонны империализма». Что это за колонна, и как в неё попали колхозники — никто не понимал. Однако многие слепо верили в существование некой враждебной силы, тормозившей движение к светлой и радостной жизни.

Один из соседей посоветовал сходить в посёлок Орехи — к зданию кинотеатра. Он знал, что туда каждую ночь привозят арестованных, а затем отправляют в Оршу, в районное отделение НКВД. Там решается судьба арестованных: кому и когда умирать и где захоронить тело, да так, чтобы родные не нашли.

За остаток ночи мама и я прошли 7 километров и к рассвету были возле кинотеатра. Я хорошо знал этот посёлок: здесь была школа, в которой я учился с сестрой Ниной. Ученики школы бывали в кинотеатре на встрече с летчиками, снявшими со льдины челюскинцев, и смотрели кинофильм «Чапаев». Лучшие фильмы того времени ученикам показывали бесплатно. Теперь в кинотеатр привозили арестованных «врагов народа».
Когда мы подошли, мама сказала:
— А вдруг и нас арестуют? Давай я пойду одна.
Я не согласился и пошёл с ней.

У здания стояла грузовая машина. В кабине сидел за рулем водитель. Я подошёл и спросил:
— Куда едете в такой ранний час?

Водитель посмотрел на меня и ответил вопросом:
— А тебе зачем знать, куда я еду? Куда надо — туда и еду. Тебе-то что за дело?

— Горе привело меня сюда, — сказал я. — Моего отца этой ночью арестовали.

Водитель помолчал, потом ответил:
— Каждую ночь кого-нибудь арестовывают. Сегодня арестовали не только твоего отца. Мне приказали оборудовать сиденья на 8 человек. Скоро повезу их в Оршу, в НКВД. Отойдите от машины и ждите — их скоро выведут.

Минут через пятнадцать уполномоченный вывел из кинотеатра восемь человек. Среди них был мой отец. Никогда ещё он не казался таким отрешённым, как в это утро. Он рассеянно посмотрел на нас, потом на уполномоченного, державшего наше двуствольное ружьё. Собравшись с мыслями, отец грустно улыбнулся маме, посмотрел на меня, потом снова на уполномоченного. Переступая с ноги на ногу, тот подал команду:
— Арестованным — сесть в машину!

Когда отец подошёл к машине, уполномоченный неожиданно остановил его и сказал:
— Подойди к своим.

Отец обнял и поцеловал маму, подошёл ко мне — и мы обнялись.

— Детей береги, Сонечка. Пусть учатся из последних сил. Меня не ждите — оттуда редко кто возвращается, — были его последние прощальные слова.

Попрощавшись с нами, отец сел в кузов автомобиля рядом с другими арестованными. Судя по возрасту, в кузове сидели люди старше пятидесяти лет. Я смотрел на арестованных, и мне казалось, что эти «государственные преступники», именуемые «врагами народа», едут в тюрьму по собственной инициативе, добровольно.

Они покорно и безропотно выполняли команды. На них не было наручников. Их ноги — без цепей и свободны в движении. Так могли вести себя только люди, ни в чём не виновные и доверяющие торжеству справедливости закона. По Конституции, называемой сталинской, человек мог быть арестован только с санкции прокурора. Их же арестовали не только без санкции, но и без ведома прокурора.

А как же уполномоченный? Что он думал о тех, кого арестовал и вёз в тюрьму? Вероятно, и он был уверен в их невиновности. Он знал, что арестованные считали свой арест недоразумением, в котором высшие инстанции разберутся. Сознание невиновности у арестованных было сильнее страха гибели в тюрьме.

Осмотрев автомобиль, уполномоченный сел в кабину рядом с водителем. Тот завёл двигатель заводной ручкой, сел за руль, и автомобиль с «государственными преступниками» медленно двинулся на шоссе. Дорога до Орши шла сквозь лес, заросший с обеих сторон кустарником. Ни охраны в кузове, ни попыток побега — никто не попытался спастись.

Машина скрылась. А мы остались на месте, продлевая минуты встречи и расставания с родным человеком.

Было раннее пасмурное утро. В окнах многоэтажек посёлка Орехи зажигались огни. Улицы наполнялись людьми, спешащими на работу. К нам подошёл незнакомец и спросил:

— Кого провожали?

— Хозяина, кормильца нашего арестовали, — неохотно ответила мама.

Незнакомец почесал затылок и сказал:

— Да, дела… Каждый день кого-то увозят в Оршу, а меньше их не становится. Сколько же врагов заграница заслала в Союз?

Он был убеждён: арестовывают настоящих врагов народа и шпионов. Мы ему не ответили. Когда он ушёл, мы направились домой.

На пути нам встречались люди, весело разговаривающие друг с другом. Двое молодых парней попросили прикурить. Я достал коробок спичек. Они закурили «Беломорканал» и пошли дальше. А мы стояли. Папиросы «Беломорканал» напомнили о заключённых, о таких же, как наш отец, арестованных НКВД.

Скоро мы проходили рабочий посёлок Выдрица. Люди шли по улицам, матери вели детей в детсад. Из труб поднимался голубой дым. В лесу по обеим сторонам дороги пели птицы. Жизнь текла размеренно.

Когда мы вошли в деревню, у конторы колхоза стоял бригадир, направлявший звенья полевой бргады на работу. Мама хотела подойти, но он сказал, что торопится на поле с ячменем.

На вечернюю дойку пришёл заведующий фермой.

— Соня, может, тебе лучше перейти в полевую бригаду? Там будет больше свободного времени, работа полегче.

— Пока не арестовали мужа, полевую бригаду мне никто не предлагал, — ответила мама. — Я была передовой дояркой не только в колхозе, но и в районе. А теперь вы считаете, что мне нельзя доверять коровам?

— Хорошо, посоветуемся, — сказал заведующий.

Маму не перевели только потому, что никто не согласился работать на её месте. Простые колхозники понимали: руководство стремится подстраховаться, отмежеваться от жены «врага народа».

Работа на ферме стала для мамы опасной. Она боялась, чтобы ни одна корова не заболела и не снизился надой, чтобы не пал телёнок. Падёж скота могли истолковать как вредительство — а это, в лучшем случае, несколько лет на «Беломорканале». Такая участь грозила не только семье «врага», но и любому колхознику. Люди боялись работать даже пастухами или конюхами.

Поиск отца

Уверенные в невиновности отца, в справедливости Сталинской Конституции, мы ждали его возвращения, жили надеждой, что его арест – это недоразумение или ошибка НКВД. Нам советовали написать письмо Сталину с просьбой обязать местных чекистов разобраться и восстановить законность. Уж он-то, Сталин, об арестах безвинных людей ничего не знает, до него не доходят жалобы простых людей, — говорили маме ее подруги.

Обращаться в высокие инстанции по этому вопросу — означало жаловаться на местные органы власти. Сделать этого мы не могли. Мы были уверены, что советская власть -— самая справедливая в мире. Мы ждали исправления ошибки.

Проходили дни, отец не возвращался. Во второй половине августа я решил попытать счастья — поехал в Оршанское отделение НКВД. Здание нашел сразу. Зашел в коридор. Слева — дежурная комната. Дверь открыта. Склонившись над столом, обхватив голову руками, в комнате сидел человек в военной форме.

— Здравствуйте! — сказал я дежурному и назвал свою фамилию. Тот выпрямился на стуле, подтянул под себя ноги, медленно повернул голову в мою сторону и хмурым косым взглядом посмотрел на меня. Я стоял и молчал. Дежурный не спеша достал пачку папирос «Казбек», закурил. Пока он закуривал, растерянность и волнение у меня прошли.

— Я пришел к вам, чтобы узнать о судьбе моего отца, — сказал я и стал объяснять, кто мой отец, когда его арестовали, когда отправили в Оршанское НКВД. Я разговаривал смело потому, что человек в военной форме напоминал мне героев кинофильмов, в которых красноармейцы и командиры показаны вооруженными защитниками не только государства, но и каждого трудящегося. Человек в военной форме, человек с ружьем — это защитник народа Я обращался к молодому человеку в форме, как к своему защитнику.

— У нас вашего отца нет, я о нем ничего не знаю, — ответил военный с двумя кубиками в петлицах гимнастерки.

— Как нет, а где же он может быть, — тревожным голосом спросил я и добавил: Скажите, пожалуйста, как ваша фамилия?

— Моя фамилия — Солдатов, но она тебе, парень ничего не даст.

— Посоветуйте, куда мне обращаться.

— Никуда не надо обращаться, обращение будет означать сотрудничество с врагом народа, — пояснил Солдатов.

От услышанного у меня подкосились ноги, на лбу выступил холодный пот. Я молча стоял перед Солдатовым.

— Иди домой и больше к нам не приходи, — сказал Солдатов и добавил: — Еще раз прийдешь — будешь в подвале!

Нервная дрожь пробежала по моему телу. С опущенной головой, на ватных ногах я покинул здание НКВД. Мозг сверлила мысль: куда идти, где искать справедливость?

Стали почему-то часто болеть ангиной, появились головные боли, нервозность. Ежедневно вечером у нас был один и тот же вопрос — где отец, почему НКВД не хочет с нами разговаривать? Однажды сестра Нина сказала:

— Быть не может, чтобы он в нашей стране, где власть принадлежит народу, человек, арестованный служебно-должностными лицами, исчез бесследно. Поезжайте снова в районное отделение НКВД, кто-нибудь да скажет правду об отце.

В конце августа мама и я снова поехали в Оршанское НКВД. Шли к зданию с надеждой, что за время, прошедшее со дня ареста, начальство разобралось. Мама говорит мне:

— Мы придём к дежурному, а он скажет: «Опоздали, ваш отец только что уехал домой». Если будет так, я сразу же на последние деньги куплю отцу самый большой торт. В этот день у нас был бы праздник, зарезали бы барана и пригласили всех близких.

За разговором быстро прошло время, и мы не заметили, как оказались перед знакомым зданием. Зашли. В комнате дежурного находился другой офицер.

— По какому вопросу пришли? — спросил дежурный.

Рассказали. Дежурный помолчал, затем забарабанил пальцами по столу, наклонил голову. Лицо его выражало печаль. Собравшись с мыслями, он встал со стула, вышел к нам в коридор и сообщил:

— Я вам ничем помочь не могу, у нас вашего отца нет. Где он находится, нам неизвестно. А вообще пора бы знать, что сведений об арестованных врагах народа мы не даём. До свидания, — и указал на дверь.

От здания НКВД до тюрьмы расстояние небольшое. К окошку тюрьмы стояла большая очередь. Пожилые и молодые женщины, некоторые — с грудными детьми. У всех были свертки или авоськи с продуктами. Очередь двигалась медленно. Дежурный долго искал в списках названную фамилию, затем отрицательно покачал головой и громко произносил:

— У нас такого нет.

Прошли долгие часы томительного ожидания встречи с тем, кто через окошко наконец-то сообщит: «Да, ваш муж в нашей тюрьме. Передачу принесли? Показывайте». В предвкушении доброй вести, что отец, наконец, нашёлся, а не пропал бесследно, что ему можно передать записку, продукты или поклон, мы оказались у заветного окошка. Мама передала узелок с харчами и записку.

— Кому передача? — спросил дежурный.

Мама назвала фамилию отца. Дежурный, тщательно просмотрев списки, ответил:

— Такого в нашей тюрьме нет, — и, давая понять, что разговор окончен, добавил: — Следующий!

С чувством глубокого разочарования мы возвращались домой.

Колхоз жил своей трудовой жизнью: на полях убирали хлеб, обмолоченное и просушенное зерно сдавали государству. У ферм росли стога сена, клевера, соломы.

Шли дни, недели, а об отце не было никаких сведений. И это будило в моём сознании беспорядочные и тревожные мысли. Нормальным людям нельзя смириться с пропажей человека без вести не на войне, а в мирные дни, арестованного официальным органом власти, а не схваченным какой-либо бандой. Мы снова ездили в отделение НКВД и тюрьму узнавать о судьбе отца. Ответ был всё тот же. Однажды мы попросили о встрече с начальником тюрьмы.

— Вы с каким начальником хотите встретиться — со старым или новым? Если со старым, то он арестован как враг народа и отправлен в НКВД, в подвалы.

Ответ дежурного тюрьмы оборвал нить робкой надежды узнать что-либо о судьбе отца. И всё же крупица надежды еще жила, а вдруг кто-то что-то да скажет о тех людях, которых посадили 28 июля 1938 года. Мы стояли и смотрели на движение очереди к окошку тюрьмы. У молодой женщин приняли передачу, мы подошли к ней:

— Кто из вашей семьи находится в тюрьме?

— А зачем вам знать, кому я принесла передачу?

Мы рассказали о своём горе.

— У вас сложное дело, ваш посажен по политической, а мой брат — за драку. Меня уже просили послать записочку с передачей и узнать что-либо о таких, как ваш. Я послала, брат ответил, что политических в тюрьме нет. Начальник тюрьмы был латыш, имел родственников за границей, его арестовали. Вот все, что я могу вам сказать. До свидания, удачи вам! — сказала молодая женщина и ушла.

Я смотрел на очередь и думал, кого бы попросить переслать в тюрьму с передачей нашу записку! Все, к кому я подходил с просьбой, испуганно шарахались, как только я произносил: «арестован НКВД».

Через четверть часа из тюрьмы вышел мужчина. Ввалившиеся усталые глаза говорили, что он провёл не одну бессонную ночь. Очередь зашептала: «Идёт помощник прокурора района». И сразу же вокруг него собралась толпа людей. Посыпались вопросы. Я пробивался поближе к помощнику прокурора. Меня отталкивали, я тоже толкал и продвигался к блюстителю закона. Наконец я выкрикнул фамилию отца и спросил, где его можно разыскать.

— В тюрьме вы его не найдёте, — ответил помощник прокурора.

— А где он может быть?

— Я этого не знаю, — ответил он и показал рукой в сторону дома НКВД.

Помощник прокурора прибавил шаг, а за ним следовали люди и на ходу задавали вопросы. Я кинулся следом, но он, посмотрел в мою сторону и отрицательно покачал головой. Я остановился. Подошла мама:

— Ничего нигде мы не добьёмся, даже если поедем к самому Сталину.

На душе у нас было тяжело. Мы стояли и думали: за какие грехи нам такое наказание? От кого исходит такая жестокость к людям? Что делать, как дальше жить? Человек, всю жизнь зарабатывавший кусок хлеба на себя и свою семью честным трудом, арестован органами власти и пропал без вести.

Наступила осень. Отец домой не возвращался. Мы по-прежнему ждали его, выходили на дорогу и смотрели в сторону, с которой колхозники возвращаются из города. Бывая в городе, всматривались в лица людей в надежде встретить отца. Иногда в толпе появлялся похожий на него человек, я следовал за ним, всматривался в лицо и всякий раз был печально огорчен, что это не он.

Отца запытали до смерти в НКВД

Страшное известие пришло поздней осенью. Выдержав все пытки в подвалах НКВД на следствии, вернулись домой бывшие коммунары коммуны «Заря» Игнат Лепешков и его сын Федор. Мама и я пошли к ним узнать что-либо про отца.

— Я давал подписку, обо всем, что видел и слышал, испытал на допросах никому не рассказывать, — заявил Игнат Лепешков.

— Игнатушка, родненький, ведь мы жили в одном с тобой доме, работали на одном поле, и ты скроешь от нас, как сидели вместе с Лукой в подвалах НКВД? — взмолилась мать.

Долго сидел Игнат, не выдавая своих чувств, хотя в сердце его отдавалось болью. Я подумал, что ему безразлично наше горе. Но это было не так. Как ни крепился Игнат, воспоминания о пережитом в подвалах НКВД неволей вызывали горькую мужскую слезу.

— Федор, принеси бутылку водки, поджарь яичницу, достань соленых огурцов, — велел Игнат своему уже не молодому сыну. Нет, не потерял Игнат свою совесть, не дрогнул перед страхом ответа за нарушение подписки о неразглашении тайны злодеев из НКВД.

— Я возьму большой грех на себя, если не расскажу все, что знаю о своем соседе Луке Петровиче, — заявил Игнат и начал рассказывать.

Утром 28 июля 1938 года в коридоре подвальных помещений НКВД засуетилась охрана. Как только к зданию подошла машина с людьми с БелГРЭСа, ее сразу окружили охранники. Под дулами винтовок с примкнутыми штыками с заложенными на затылок руками их привели в нашу камеру. В крохотной камере оказалось 12 человек. Вентиляции не было, пол был устлан соломой, в углу параша. Из-за тесноты спать можно было только сидя. Луку Петровича втолкнули последним. Увидев Игната и Федора Лепешковых, отец печально улыбнулся. Пожали друг другу руки.

— За что тебя, Петрович?

— Не знаю.

— А вы за что сидите?

Игнат рассказал, что хотел выехать на родину, да не успел, поставили таможенные посты и установили границу. На той стороне, в Польше, остались его родственники. Энкавэдэшников интересовали связи с ними.

— Может, и меня арестовали за то, что из Москвы выехал на родину, да из-за войны с Польшей доехал только до Орши, — предположил отец.

По словам Лепешкова, самым страшным, была не душная, тесная, вонючая камера, а допросы. Следователи всеми средствами добивались нужных им показаний. Они требовали признания в подрывной и контрреволюционной деятельности, шпионаже и вредительстве, подготовке террористических актов. Показания допрашиваемого должны были подтвердить виновность арестованного и правильность генеральной линии беспощадной борьбы с классовыми врагами народа. Спроси следователей, почему они с таким яростным озлоблением допрашивают невинных людей, они бы не дали вразумительного ответа. Они жаждали личной славы, наград, очередных званий, они возвышались не только над своими невинными жертвами, но и над всем народом. Кроме того, скорее всего, они испытывали садистское наслаждение от мучений арестованных.

Следователь, который допрашивал отца, по словам соседа, был настоящим палачом. Этот человек со ледяным, хищным взглядом вселял в допрашиваемых животный страх. Грубым голосом и угрожающим тоном он кричал в лицо:

— Ты мне брось выкручиваться, говори, зачем остался в России, какое получил задание? С кем и через кого держал связи с заграницей? Не скажешь — посажу на электрический стул!

— Я малограмотный человек, а вы обвиняете меня в переписке с заграницей, может, вы пишете мне эти письма и разыскиваете моих родственников в зарубежных странах? Нет моей вины в том, что я не захотел жить под оккупацией немцев и стал беженцем. Война и граница разлучили меня с родными и близкими людьми, о которых я абсолютно ничего не знаю, — пересказывал Игнат ответ отца следователю.

— Характер проявляешь, контра! — кричал следователь.

Лицо его налилось кровью, побагровела толстая короткая шея, изо рта вырвались ругательства. Последовал удар, второй… В кабинете появились два помощника. Втроем они яростно и злобно избивали арестанта. Палачи неистовствовали. Арестант задыхался, его тело дрожало, изо рта вырвался храп, он терял последние силы.
— Звери, убийцы! — хрипел Лука.

В ту ночь следователь и его помощники «работали» до утра. После допроса мужчину в бессознательном состоянии принесли в камеру. Он приходил в сознание медленно, стонал. С его уст слетел едва слышимый шепот:
— За что они меня убивают? Ох, как болит всё тело! — и снова потерял сознание.

К вечеру сознание вернулось. Кружилась голова, ноги подкашивались. Лука с трудом встал, пошатнулся и упал. К нему подошел Федя.
— За что они меня так бьют?
— Лежи, не вставай, попей водички, — сказал младший Лепешков.

Вечером в камеру заглянул сотрудник НКВД с охранником.
— А, ты, контра, ещё живой? Ночью снова пойдёшь на допрос. Признаешься — бить не будут, не признаешься — будут бить и пытать на электростуле.

Дверь закрылась, лязгнул засов.

Сотрудник НКВД сдержал слово. Во второй половине ночи снова открылась дверь. В камеру вошли двое, взяли отца под руки и повели к следователю. Что было на допросе Игнат Лепешков уже не узнал. Утром четверо энкавэдэшников внесли бездыханное тело отца в камеру. Во время жутких пыток его сердце не выдержало, остановив бесчеловечные страдания. Сокамерники уселись на солому вокруг покойника. Взрослые мужчины горько плакали. Следующей ночью такая же участь могла постигнуть каждого из них. Где и как будет погребено тело убитого, никто не знал.

Поздним вечером сотрудники НКВД положили отца на носилки, накрыли брезентом и вынесли с камеры. Убийцы увезли свою жертву для тайного захоронения.

Завершая рассказ, Игнат Лепешков налил по стопочке и произнес:
— Земля пухом и царствие небесное безвинно убиенному Луке Петровичу!

Поиск правды и реабилитация

В страхе и трудовых заботах наступил 1940 год. В этом году я получил повестку о призыве на действительную военную службу. На сборном пункте призывников ко мне подошёл представитель военкомата и объявил:
— Вам надо срочно прибыть к военкому.

Я видел, как этот же представитель военкомата сказал другому призывнику то же самое. К чему бы этот вызов? — подумал я.

Представитель военкомата привёл нас двоих в кабинет военкома.
— Будем разбираться с каждым персонально, — сказал военком.

На меня заведено персональное дело? — подумал я, — о чём оно?

Видимо, военком и сидевший рядом представитель НКВД были обеспокоены призывом на службу сына «врага народа». Они искали решение — как со мной поступить: призвать на службу или отправить в лагерь для семей врагов народа. Я встретился взглядом с сотрудником НКВД, и подумал, что он пришёл не для того, чтобы вручить мне боевое оружие, а вместо него — топор и пилу.

Военком и сотрудник НКВД молча изучили меня взглядом. На мне был одет новый костюм, новые ботинки, вместо рубашки — военная гимнастерка, на голове — будёновка.
— Вы хотите служить в Красной Армии? — спросил сотрудник НКВД.
— Иду на службу с большой радостью. Служба в армии или на флоте — конституционный долг и священная обязанность каждого гражданина, — бодро и громко ответил я.
— Понятно, — произнёс представитель НКВД и добавил: — Выйдите в коридор и там подождите. Мы вас вызовем.

С чувством беспокойства я ждал решения своей судьбы. Через несколько минут жестом руки военком вызвал меня в свой кабинет.
— Мы направляем вас на службу в Кронштадт, — объявил он.

Для меня это была неожиданность, и я переспросил:
— Как в Кронштадт?
— Вы что, недовольны? — вмешался в разговор представитель НКВД.
— Наоборот, очень доволен, я не ожидал, что попаду на флот, спасибо.
— Идите на призывной пункт и сдайте повестку.

На повестке рукой военкома было написано: «команда № 40». Из кабинета военкома я вышел в сопровождении представителя НКВД. В коридоре он остановил меня, положил свою руку мне на плечо и сказал:
— Твой отец судим не был, он умер от паралича сердца. Желаю тебе успехов в службе.

Он пожал мне руку. Пожатие руки и направление в Кронштадт я расценил как доверие не только ко мне, но и к нашей семье. Я высоко оценил мужество работника НКВД. Это был, видимо, порядочный и смелый человек. Он сказал мне то, за что мог поплатиться своим служебным положением, если не больше.

Если бы на ХХ съезде КПСС не рассмотрели вопрос о культе личности Сталина, не было бы продолжения моего рассказа о судьбе отца. ХХ съезд КПСС состоялся с 14 по 25 февраля 1956 года. В последний день работы съезда был заслушан доклад Н. С. Хрущёва по вопросу о культе личности Сталина. Развернутое постановление ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий» было принято 30 июня 1956 года. Осуждение культа личности Сталина положило конец разгулу репрессий 1937–1950 годов. На основании постановления съезда специальные комиссии рассматривали уголовные дела и реабилитировали сотни тысяч граждан страны: видных маршалов, командиров и комиссаров, сотрудников НКВД, политических деятелей, рабочих и колхозников.

После ХХ съезда КПСС в течение десяти лет центральные газеты рассказывали о реабилитации политических деятелей, военначальников и комиссаров. О реабилитации рабочих и колхозников печать, радио и телевидение молчали.

Наша семья в 1967 году направила письмо в КГБ СССР с просьбой пересмотреть дело по обвинению отца как врага народа. Через два месяца мы получили официальные документы о его судьбе.

Управление охраны общественного порядка исполкома Витебского облсовета депутатов трудящихся прислало сообщение № II/4-П-68 от 18 июля 1967 года: «Сообщаем, что ваш муж, Григуцкий Лука Петрович, отбывая меру наказания, умер 11.08.1938 года от паралича сердца в местах лишения свободы. За получением свидетельства о смерти его обратиться в бюро ЗАГС Оршанского района Витебской области.»

Через 29 лет пришло сообщение о смерти отца. Из него следовало, что отец отбывал меру наказания в местах лишения свободы. За что и какую меру наказания отбывал отец, кто определил эту меру наказания и её срок — сообщено не было. Видимо, и через 29 лет эти вопросы остались «совершенно секретными».

Сообщение УООП по Витебской области подтверждает правдивость рассказа об отце его сокамерника Игната Лепешкова и его сына Федора.

Реабилитация безвинно арестованного человека оказалась весьма сложным делом. Витебское УООП прислало сообщение только после разбирательства дела арестованного военной прокуратурой Белорусского военного округа. Об этом имеются документы из военной прокуратуры округа.

«21 июля 1967 года №186-Ж, г. Минск.
Сообщаю, что по делу вашего мужа, Григуцкого Луки Петровича, назначена проверка об обоснованности его ареста в 1938 году. О результатах проверки вы будете уведомлены.
Ст. пом. военного прокурора Белорусского военного округа, полковник юстиции М. Антонов».

Читаю извещение из военного округа и думаю: беззаконие совершали люди НКВД — сержанты, младшие офицеры под руководством своих начальников, а проверять и разбирать их дела даже через 29 лет вынуждена военная прокуратура в самых высоких инстанциях.

Какое решение вынесла военная прокуратура, нам неизвестно, но догадаться об этом можно по другому документу. Этот документ прислала та организация, люди которой совершали произвол и беззаконие, учиняли кровавые расправы над ни в чем неповинными людьми. С тех пор прошло много лет, не одно десятилетие. Люди, работающие в КГБ, не могут и не должны нести ответственность за тех, кто именем закона совершал беззаконие. Этим новым людям, в силу своего служебного положения, приходится разбираться с делами их предшественников.

Управление Комитета государственной безопасности при Совете Министров БССР по Витебской области прислало самый важный документ о судьбе отца. На документе, как и положено, есть штамп и печать. Внизу дата: 28 августа 1967 года №28/8, г. Витебск. Этот документ назван справкой: «Дело по обвинению Григуцкого Луки Петровича, 1880 года рождения, до ареста 28 июля 1938 года колхозника колхоза «Красная Белоруссия» Будовского сельсовета Оршанского района Витебской области, пересмотрено УКГБ при СМ БССР по Витебской области и постановлением от 28 августа 1967 года прекращено за отсутствием состава преступления. Григуцкий Лука Петрович реабилитирован посмертно.

Начальник Управления КГБ при СМ БССР по Витебской области — Сенько».

Из справки видно, что отсутствует не только само преступление, но и действие, вследствие которого могло возникнуть преступление. Через 29 лет совершенно другие сотрудники этого министерства восстановили доброе имя отца посмертно. Спасибо им за труд и справедливость. Этот документ реабилитировал не только отца — он реабилитировал всю его семью: жену, детей и внуков, снял с нас страшный ярлык «члены семьи врага народа» со всеми вытекающими последствиями. Документы и люди прояснили судьбу отца, и казалось бы, на этом можно поставить точку. Однако документы говорят о том, что точку ставить рано. Преступные дела сотрудников НКВД имеют свое продолжение. События, происшедшие в Орше в конце 1980-х и начале 1990-х годов, вскрывают новые факты преступлений, совершённых сотрудниками НКВД. Об этом пишут газеты.

Память о жертвах советских палачей

Газета «Ленинский призыв» в №177 за 6 сентября 1990 года напечатала статью Ю. Коптика «Почему же так?». О чём пишет Ю. Коптик: «В пятницу, 2 сентября 1990 года, под Оршей, на Кобыляцкой горе состоялся траурный митинг на могиле жертв сталинских злодеяний. Здесь, в 1982 году, во время работ по строительству железной дороги были обнаружены останки захоронения людей. На митинг пришли трудящиеся Орши, двумя автобусами приехали школьники. Митинг открыл заместитель председателя горисполкома А. И. Калуга. Выступили А. Г. Рябышев, П. В. Минчанка, В. А. Сиваков и другие. На месте захоронения установили памятник и возложили цветы. Оршанские Куропаты по своим масштабам были меньше Минских, но на Кобыляцкой горе они были».

Весть о митинге и установлении памятника жертвам сталинских репрессий за один день облетела города и деревни Витебской области. В этом номере газеты А. Панчерская в статье «Деды» пишет: «В субботу дождливая погода не помешала людям собраться на автобусной остановке тракторно-ремонтного завода, чтобы идти на Кобыляцкую гору, место расстрела безвинных людей. К безымянным могилам шли пожилые люди — дети тех, кто был уничтожен гигантской сталинской машиной репрессий. Люди под дождём стояли в ожидании приезда священника. В полдень началось молчаливое шествие в сторону Андреевщины. Нелегко давался этот путь, протяжённостью почти два километра, старым людям, всю жизнь прожившим под страхом быть арестованными в любое время. Даже сейчас, когда получены семьями реабилитационные документы, некоторые не хотят назвать свою фамилию. Знаете, просыпаются среди ночи в страхе, кажется, вот-вот постучат.

Пока дошли до леса, дождь прекратился. Люди остановились около наспех сделанной могилы, молча вкопали большой крест с надписью «Жертвам геноцида». Православный священник Виктор Родомысельский и ксендз Ян Войткевич освятили крест и установленный памятник, отслужили молебен. И когда прозвучали последние слова молитвы — «Ныне и вечно, во веки веков, аминь!» — в толпе начались рыдания: «Папочка мой родной!», «Братик мой, братик!» Речей не было, наверное, и не нужны они были в этот поминальный день. Когда начали расходиться, кто-то крикнул:

— Люди, кость! — и в мгновенно наступившей тишине поднял с земли большую почерневшую кость человеческой ноги. Видимо, её выкопали накануне перед установкой памятника и в спешке никто этого не заметил.

Когда люди разошлись, пришли две старые женщины: «Опоздали, долго не могли найти это место.» Бабули встали на колени и пригоршнями насыпали землю в пакет с могилы: «Повезём в г. Горки, откуда нашего отца забрали, Орловский Герасим — его фамилия». Может, с этого имени и начать наш месячный памятник безвинно погибших земляков? А на место временного памятника, окрашенного металла, установить лучший и взять под охрану этот участок леса, иначе не дадут покоя человеческие кости.

Кричат вороны над горой Кобыляцкой,
И горюет бабуля в хате жабрацкой,
Все просит старая принести водицы,
Водицы холодной с отцовской криницы.
Вспомни, мама, криница пропала
Той самой весною, когда отца не стало.
Убили Луку и Степана под этой горою,
Полвека кричит твоё сердце от боли».

Моя встреча с местом захоронения произошла более чем через пять десятилетий. На автобусной остановке «Трактороремонтный завод» вышли три пожилые женщины, за ними вышел я. В их опущенных тяжелых и натруженных руках были цветы. Они, как и я, пошли в сторону Кобыляцкой горы. Душевная незаживаемая рана позвала нас на эту гору. Ещё издали был виден высокий деревянный крест с надписью на белорусском языке: «Ахвярам генацыду». На могиле у креста и памятника стояли живые цветы. Корзины цветов лежали в глубине леса. Хорошо, что место захоронения репрессированных наконец открыли. Пусть случайно, без ведома компетентных органов, но открыли. И родственникам погибших в подвалах НКВД и тюрьмах, расстрелянных по приговору троек, есть куда прийти и постоять в скорби. Сколько на горе Кобыляцкой покоится жертв сталинских репрессий? Прийдет время, когда на памятнике будет установлена мемориальная доска, на которой золотыми буквами будут написаны имена всех захороненных на этой горе.

Возвращаясь с Кобыляцкой горы, я вспомнил первое воскресенье июля 1938 года. За три недели до ареста отец и я везли в Оршу на базар поросенка. Возвращались обратно через Андреевщину. Вдруг внимание отца привлекло кладбище около Андреевщины. Он остановил коня и сказал:

— Сынок, видишь могилку, ограждённую штакетником?

— Вижу, — ответил я.

— Когда я умру, поставь на моей могиле такую же ограду.

Отец тронул коня. Я молчал. Я не мог тогда даже подумать, что менее чем через месяц смерть унесёт моего отца в небытие, и его могила будет безымянной недалеко от Андреевщины на горе Кобыляцкой.

Безымянные могилы жертв сталинских репрессий вызывают желание привлечь к уголовной ответственности виновных и наказать их по закону. Но где сейчас эти виновные? За период репрессий 40 тысяч сотрудников НКВД были брошены за решётку, многие из них расстреляны, многие погибли в тюрьмах и лагерях, на фронтах Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.

Смерть уравняла виновных и безвинно погибших. Однако в памяти живущих этого равенства нет, как нет и прощения идеологическим творцам и исполнителям сталинских репрессий.

21.03.1994 года.
Григуцкий Владимир Лукьянович

На фото Лука Григуцкий со своей женой Софьей. Фото из архива потомков репрессированного